April 8th, 2011

Грустное о "Смешном" 16


Михалков - это голова!


Панфилов опять оказался в бальном зале, но теперь в нем не танцевали, и гости несметной толпой теснились между колоннами, оставив свободной середину зала. Панфилов, к удивлению своему, услышал, как где-то бьет полночь, которая давным-давно, по его счету, истекла. С последним ударом неизвестно откуда слышавшихся часов молчание упало на толпы гостей. Тогда Панфилов увидел батоно Мишико. Он шел в окружении Садальского. Теперь Панфилов увидел, что напротив было приготовлено возвышение для Саакашвили. Но он им не воспользовался. Поразило Панфилова то, что батоно Мишико вышел в этот раз в том самом виде, в каком обычно спит. Грязная заплатанная сорочка висела на его плечах, ноги были в стоптанных ночных туфлях. Батоно Мишико был с кинжалом, но этим обнаженным кижалом он пользовался как тростью, опираясь на нее. Направляясь к Мишико, вступал в зал новый одинокий гость. Гость был немного ошарашен, и это было вполне естественно: его поразило все, и главным образом, конечно, наряд Президента.
Однако встречен был гость отменно ласково.
– А, милейший барон Михалков, – приветливо улыбаясь, обратился Саакашвили к гостю, у которого глаза вылезали на лоб, – я счастлив рекомендовать вам, – обратился батоно Мишико к гостям, – почтеннейшего барона Никиту Сергеевича Михалкова, демократического журналиста и мелкого режиссера.
Тут Панфилов замер, потому что узнала вдруг в Никите Сергеевиче Михалкове, Никиту Сергеевича Михалкова. «Позвольте… – подумал Панфилов, – а он, тут за каким хером?» Но дело тут же разъяснилось.
– Милый барон, – продолжал Мишико, радостно улыбаясь.
– Я князь – перебил его Михалков.
– Милый князь – поправился Мишико- был так очарователен, что, узнав о моем бале, тотчас позвонил ко мне, предлагая свое участие в этом скромном мероприятии. Само собою разумеется, что я был счастлив пригласить его к себе.
– Да, кстати, светлейший князь, – вдруг интимно понизив голос, проговорил батоно Мишико, – разнеслись слухи о чрезвычайной вашей бездарности. Говорят, что она, в сочетании с вашей не менее развитой глупостью и жадностью, стала привлекать всеобщее внимание. Более того, злые языки уже уронили слово – бездарное и унылое говно. И еще более того, есть предположение, что это приведет вас к печальному концу не далее, чем через месяц. Так вот, чтобы избавить вас от этого томительного ожидания, мы решили прийти к вам на помощь, воспользовавшись тем обстоятельством, что вы напросились ко мне в гости.
И тут произошла невиданная вещь. Садальский, сопровождающий батоно Мишико раздирающе зарычал. Затем, как пантера, махнул прямо на грудь Никите Сергеевичу, а оттуда перескочил на голову. Урча, пухлыми пальцами Кирпич вцепился в княжескую шевелюру и, дико взвыв, в два поворота сорвал эту голову с полной шеи. Затем взяв за волосы, поднял ее и показал гостям, и голова эта отчаянно крикнула на весь зал:
– Доктора!
– Ты будешь в дальнейшем снимать всякую чушь и разворовывать киношные деньги? – грозно спросил Садальский у плачущей головы.
– Не буду больше! – прохрипела голова.
– Ради бога, не мучьте его! –прозвучал чей то голос, и Кирпич повернул в сторону этого голоса лицо.
– Так что же, простить его, что ли? – спросил Садальский, обращаясь к залу.
– Простить? Низачто! – раздались вначале отдельные голоса, а затем они слились в один хор. – Смерть собаке! Нет ему прощения!


Прихрамывая, Саакашвили остановился возле своего возвышения, и сейчас же Садальский оказался перед ним с блюдом в руках, и на этом блюде Панфилов увидел оторванную голову Михалкова. Продолжала стоять полнейшая тишина.
– Никита Сергеевич, – негромко обратился Садальский к голове, и тогда веки убитого приподнялись, и на мертвом лице Панфилов, увидел живые, полные мысли и страдания глаза. – Все закончилось, не правда ли? – продолжал Садальский, глядя в глаза головы, – Ты не будешь больше снимать херовые фильмы. Ты всегда был бездарной скотиной, а теперь превращаешься в прах и уходишь в небытие. Мне приятно сообщить тебе, в присутствии всех гостей, о том, что ты бездарь, ворюга и коррупционер - умер. Ты уходишь в небытие, а мне радостно будет из чаши, в которую ты превращаешься, выпить за бытие. Батоно Мишико ткнул своим кинжалом в михалковский глаз и тут же покровы головы потемнели и съежились, потом отвалились кусками, глаза исчезли, и вскоре Панфилов узрел на блюде желтоватый, с изумрудными глазами и жемчужными зубами, на золотой ноге, череп. Крышка черепа откинулась на шарнире.
Батоно Мишико подставил чашу под бьющуюся струю из обезглавленной шеи, передал наполнившуюся чашу Садальскому.
– Я пью ваше здоровье, господа, –сказал Кирпич и, подняв чашу, прикоснулся к ней губами.

-Панфилов, мне надо сказать вам нечто интересное...
Панфилов открыл глаза. "Меня кто-то разбудил", догадался Панфилов. Жуя галстук, рядом с Панфиловым сидел Саакашвили:
-Панфилов, мне надо сказать вам нечто интересное – повторил Мишико.

Ту би континует...